Главная 

Историческая летопись села

Тогурская ссылка (вторая волна). Спецпереселенцы.

 

О спецпереселенцах, еще недавно составлявших до половины, а может быть, и большую часть населения Тогура, не написано пока почти ничего. Поэтому они заслуживают более внимательного рассмотрения в этой книжке. Материалами для рассказа о них послужили недавно рассекреченные документы из Государственного архива Новосибирской области, личные воспоминания тогурчан.

В январе 1930 г. ЦК ВКП (б) принял два программных постановления — «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» и «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Согласно этим актам, все крестьяне, игнорирующие образование колхозов, объявлялись классовым врагом и ставились вне закона — лишались прав, состояния и высылались в глухие места сибирского Севера. В своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» И. Эренбург приводит характерное выступление одного из «уполномоченных» в томской деревне в 1932 г., которое очень емко выражает «право» крестьянина тех лет: «Кто хочет строить социализм, пожалуйста, иди добровольно в колхоз, а кто не хочет, пожалуйста, полное у него право. Только я скажу прямо: с таким у нас один разговор — душу вон, кишки на телефон».

По отношению к последним политика подавления с позиции силы начинала осуществляться еще на месте их прежнего проживания. Сразу, например, устнавливалась твердая цифра необходимых к выселению жителей. Так, в постановлении президиума 3апсибкрай-исполкома от 5 мая 1931 г. «О ликвидации кулачества как класса» говорится: «В целях дальнейшего вовлече­ния широких слоев батрачества, бедноты и середняков в колхозы, организации новых колхозов, чистки от кулаков и укрепления существующих колхозов, а также усиления работ по обеспечению проведения второго большевистского сева и пресечения вредительской антиколхозной работы кулачества... провести в период с 10 мая по 10 июня с. г. экспроприацию и выселение кулацких хозяйств, исходя из ориентировочного расчета 40 000 хозяйств». Здесь же предписывалось конфисковывать у высылаемых «все недвижимое имущество; продуктивный и рабочий скот; сложный и простой сельхозинвентарь; предприятия, сырье и полуфабрикаты; хлеб и семена; ценности и вклады...». Так совершался первый акт произвола: человек подвергался жесточайшему наказанию без предварительного следствия, суда и обвинительного приговора — только по постановлениям центральных и местных советско-партийных органов.

Второй акт — драматический — разыгрывался уже па местах поселений. Если вдуматься в оттенки понятия «бесправие», то положение спецпереселенцев можно охарактеризовать так: бесправия не было, ибо правовых актов, регламентирующих их существование, принято немало; и бесправие, причем бесправие вопиющее, было налицо, ибо никаких демократических прав эти акты не предоставляли. Все они исходили из основной преамбулы: «Управление производится на основах диктатуры без допущения проявлений какой бы то ни было демократии...» (Из «Временного типового положения об управлении принудительно-заселенными поселками»). Не зря среди тогурских спецпереселенцев родилась в те годы частушка:

Кулаки работали —

Кулаки и жили.

А  теперь кулаков

Голоса лишили.

Читая многочисленные «постановления», «отчеты», «протоколы», «резолюции» и пр., поражаешься изобретательности тогдашних делопроизводителей, за которой стоит нечто большее, чем лингвистические изыски. Даже стиль той эпохи отражал всепроникающую «пролетарскую диктатуру»: почти отсутствуют обозначения «люди», «больные», «граждане», нечасто упоминается нейтральный термин «население», зато в изобилии фигурируют такие негативно-враждебные ярлыки, как «класс кулачества», «московский соцвред», «соцвредэлемент» или казенно-обезличенный «контингент рабсилы».

Все сделано для того, чтобы за такими формулировками невозможно было увидеть живых, конкретных людей — мужчин, женщин, детей, услышать их плач, почувствовать трупный запах полностью вымерших поселков...

Единовластным хозяином положения, судеб, а зачастую и жизней ограбленных и униженных людей становился комендант. Знакомство с ним начиналось сразу же при появлении очередного «контингента рабсилы» в «принудительно-заселенном поселке» — все вновь прибывшие должны были пройти регистрацию и отчитаться за умерших в дороге. Разрешение на свидание с приехавшими родственниками и знакомыми, если таковые находились, также мог дать только комендант. Он же единоличной волей имел право формировать из спецпереселенцев штрафные команды. Согласно инструкции № 6, утвержденной комиссией Сибкрайисполкома 2 августа 1930 г., штрафники должны были использоваться только на трудных работах, причем с увеличением па 1—2 часа рабочего времени и на 10—20% производственного задания и одновременным уменьшением либо заработка, либо пайка. Однако на деле действия комендантов далеко перехлестывали рамки даже таких изуверских должностных инструкций, выливаясь в беспредельный произвол. Так, начальник Сиблага ОГПУ Горшков 17 сентября 1932 г. в докладной записке информационно-следственному отделу доносил (стиль и орфография сохранены): ... «Административные комендатуры и работниками ЛПХ на местах допускаются всякого рода преступные безобразия по отношению к спецпереселенцам... Административно- технический персонал грубо относится к спецпереселен­цам и не желает с ними разговаривать, без причины снимались с пайков, арестовывают, сажают в карцер... Работники ЛПХ, чувствуя себя хозяевами положения, допускают по отношению спецпереселенцев разного рода грубости и оскорбления и даже имеются случаи, что десятники за невыполнение норм раздевали и сажали в карцер...». Обида помнится долго. В разговорах с выжившими «спецами» заметна их не угасшая с годами неприязнь и даже ненависть именно к комендантам, до сих пор всех их помнят пофамильно. И какие же чувства должен испытывать спецпереселенец от чтения фарисейских виршей, написанных от его имени в те годы инструктором Нарымского окружкома ВК.П (б) (позже — Колпашевского райкома КПСС) и по совместительству «писателем» В. Величко:

А в Нарым-то нас сослали...

Конфискация всего.

Без привычки трудно было.

А привыкли — ничего!

Шлю привет я комендантам,

Всем руководителям,

Пусть научат, как прожить нам,

Мирным строителям...

(Величко В. В большом снежном мире. — Томск, 1960. С. 83) Не надо думать, будто неуемное рвение комендантов и их команд обусловливалось лишь бездумной исполнительностью или садистскими наклонностями, хотя и это имело место — эпоха «взывала к жизни» особый тип людей, формировала у них определенные качества. Основная же причина была более прозаической. Творцы системы ГУЛАГа хорошо знали и эффективно использовали принцип материальной заинтересованности в конечном результате. Все комендатуры и комендантские отделы ставились в прямую зависимость от труда спецпереселенцев — постановлением Совета Народных Комиссаров СССР им перечислялось около 25% зарплаты последних. Причем существовала определенная «прогрессивная тарифная сетка» — чем больше была выработка спецпереселенцев, тем больший процент премии выплачивался комендантам и охранникам, «проявляющим инициативу и распорядительность на работах». По рассказам «спецов», «комендатурские» отчисления были отменены лишь в апреле 1941 г.

Немногочисленная комендантская охрана — по инструкции, 2 человека на 75 работающих — была не в состоянии предотвратить побеги спецпереселенцев. Тем более скученность голодных, отчаявшихся и озлобленных людей представляла определенную напряженность, которая, будучи помноженная на полнейшую безысходность положения, могла вылиться в организованное выступление, как это случилось на р. Чае в 1931 г. Задача устрашения и разобщения сосланных была раз­решена испытанным «огэпэушным» способом — сетью всеобщей подозрительности и слежки. В каждой группе или бригаде работающих устанавливалась круговая порука, и в случае одиночного или группового побега оставшиеся снимались с работ и этапным порядком направлялись в Игарку Туруханского края, что было равносильно смертному приговору.

Эта же мера применялась к тем поселенцам, кто без разрешения коменданта отсутствовал на работе или в поселке более суток, что приравнивалось к побегу. Отлучка — отсутствие до 24 часов — объявлялась побегом, если совершалась во второй раз. Все передвижения как внутри комендатуры, так и за ее пределы, могли осуществляться только с ведома коменданта. Это распространялось на всех спецпереселенцев независи­мо от места их работы. Нарушившие установленное правило подлежали уголовному наказанию по ст. 82, ч.1 УК РСФСР, причем для возбуждения уголовного дела, рассматриваемого тройкой ПП ОГПУ, не требовалось никакого предварительного следствия — достаточно было акта коменданта. На таежных тропах устанавливались специальные заставы для ловли беглецов. Чтобы довести ограничение свободы передвижения до всех немыслимых пределов, коменданту давалось право ограничивать до определенного часа движение даже внутри поселка.

Собрания — один из демократических институтов — никак не могли согласовываться с «принципом принудительного заселения поселков» и потому упразднялись.

Бесправие «спецов» было всеобщим, оно распространялось даже на их основное занятие — труд. Человек лишался самого выбора вида трудовой деятельности. Знания, квалификация, опыт, желание не учитывались; принимались во внимание лишь потребности местных столпов новой экономики в «контингенте рабсилы»., ГУЛАГ становился крупнейшим работорговцем, во множестве поставляющим на «стройки социализма» дармовые рабочие руки. Так, 2 июля (по другим данным, 2 октября) 1931 г. ГУЛАГ ОГПУ заключил с Запсиблестрестом генеральное соглашение о передаче последнему 8000 семей спецпереселенцев для северных леспромхозов Нарымского края «как постоянного кадра рабочей силы». Из них 800 семей (около 4000 чел.) должен был получить Колпашевский леспромхоз. К марту 1932 г. в Запсиблестрест прибыло 8000 семей — 29860 чел. Позже число семей было доведено до 8057, число людей — до 31000. Причем для леспромхозов специально отбирались рабочие с хорошим здоровьем. Однако уже к сентябрю 1932 г., то есть менее чем через полгода, в Запсиблестресте осталось только 5319 семей, насчитывающих около 19000 человек, которые «из здоровых трудоспособных рабочих... превращены в изнуренных, слабых, не дающих нормальной производительности труда...». Учитывая слабую возможность побега, голод, непосильную работу, отсутствие жилья, эпидемии, спровоцированные скученностью населения и отсутствием элементарных санитарно-гигиенических пунктов, нетрудно предугадать, куда всего лишь за одно лето исчезли 2738 семей — 12000 мужчин и женщин, детей и стариков... Вечным их «домом» стали нарымские болота.

Подобные договоры Сиблаг заключал и с такими крупными китами сибирской экономики, как Кузбассуголь, Кузнецкстрой, Сибзолото, перемалывающими во имя великой коммунистической идеи все новые и новые тысячи жизней, и с мелкими госорганами и хозорганизациями, не отказывающимися от дармовой силы в обществе «без эксплуатации человека человеком».

Труд из радостного и созидательного занятия превратился в тягчайшую обязанность, сковывающую ум, иссушающую душу.

Если посмотреть на положение спецпереселенцев с точки зрения истории права, то налицо уникальное и причудливое переплетение реанимированных юридических норм, давным-давно отброшенных человечеством с дороги исторического прогресса. То, что были преданы забвению достижения буржуазной демократии: право голоса, свобода слова, собраний, передвижения, — отмечено выше. Зато феодальное право крепостничества — продажа рабочих рук вместе с членами семьи, прикрепление к земле или предприятию — было узаконено на многие годы. В декабре 1932 г. на территории Союза была введена паспортная система. Колхозники и спецпереселенцы не имели права на паспорта и закреплялись за местами их проживания. Только 71 год — с 1861 г. по 1932 г. — тысячелетняя Россия смогла про­жить без крестьянского рабства!

К эпохе средневекового мракобесия нужно отнести и правовые акты, приравнивающие нищенство к таким уголовно наказуемым деяниям, как хулиганство, наркомания, проституция, и пр. Милосердие объявлялось христианским пережитком, чуждым «самому передовому строю в мире»; умирающие от голода люди лишались последнего права — протянуть за подаянием руку.

Однако феодализм — это не предел реконструкции юридических норм для большого числа граждан СССР в период принятия «Великой Сталинской Конституции». Отдельные правовые акты соотносятся лишь с эпохой рабовладения. Примером может служить секретное разъяснение Сиблага ОГПУ Западно-Сибирской краевой контрольной комиссии ВКП (б) от июня 1933 г. Этот обнажающий всю суть рабского положения спецпереселенцев документ заслуживает развернутой цитаты: «Согласно директивам Центра трудпоселенцы имеют право вступить в брак с правовыми гражданами. Однако такое вступление в брак нисколько не меняет правового положения супруга из трудпоселенцев.

Вследствие этого трудпоселенцы (нки), вступившие в брак с правовыми гражданками (нами), должны тем не менее проживать на трудпоселках...

Ввиду этого сельсоветы, выселяющие трудпоселенок, жен колхозников, по существу правы...

Дети от браков трудпоселенцев с правовыми гражданами (нками) следуют состоянию того родителя, на иждивении которого находятся...

Пом. Нач. Сиблага ОГГ1У — Долгих.

Ст. инсп. по оргработе — Буробин.».

Налицо юридические нормы рабовладельческого Рима: «Сын раба — есть раб». Однако, как следует из других источников, даже это куцее рабское право на личную жизнь многими комендантами игнорировалось: они своей волей запрещали браки между сословиями — «неправовым населением» ссыльнопоселенцев и «правовым населением» местных жителей.

Надо признать, что поначалу проблема «межсословных» браков остро не стояла. Лишь десятилетняя жизнь бок о бок да военное лихолетье, обрушившее общую беду, нарушившее демографическую ситуацию в Приобье, подтолкнули «спецов» и «чалдонов» навстречу друг другу. Поначалу же отношения между ними отличались равнодушием или даже откровенной враждебностью. Сибиряк всегда настороженно относился к ссыльному. А истерия классовой непримиримости 1930-х, оголтелая пропаганда от московских газет до распоследнего деревенского активиста превращали осторожность в неприязнь. Положение усугублялось и голодом. Ссыльный, у которого на руках умирал голодной смертью ребенок, не мог уже руководствоваться нормами дистиллированной нравственности — он шел воровать. Старожилы, зажиточность которых закончилась эпохой продразверстки, естественно, не испытывали положительных эмоций даже от незначительных материальных утрат. Отсюда — драматические конфликты. Известно немало случаев, когда местные жители передавали органам ОГПУ беглецов из спецпоселков. Озлобляло их и посягательство невольных новоселов на луга, кедровники, рыбные пески, поскольку все местные угодья были давно распределены согласно наследственному праву. Потребовалось время враждебного противостояния, чтобы мужик увидел мужика, униженный понял еще более униженного, одураченный прозрел и увидел истинного виновника своих несчастий... Массовый поток спецпереселенцев с начала 1930-х гг. перед представителями власти и в центре, и на местах остро поставил проблему создания широких карательных и фискальных структур. Основы были заложены еще в 1920-е гг., однако они требовали постоянной реорганизации и совершенствования, которые обусловливались все возрастающими темпом и объемом процесса «ликвидации кулачества как класса». Это хорошо можно проследить на примере Тогурской и Колпашевской комендатур (комендатура — основное структурное подразделение спецпереселенческого сектора Сиблага ОГПУ).

С началом массовых переселений раскулаченных комендатура была основана в с. Колпашево — административном центре Нарымского округа, особой террито­риальной единицы в составе Западно-Сибирского края. Согласно «Дислокации спецпереселенцев...» СКАО (Сибирского краевого административного отдела) НКВД РСФСР от 22 октября 1930 г., к Колпашевской комендатуре было прикреплено 679 семей и 3000 одиночек, распределенных в селах Тогуре, Инкине, Пиковке и Кетском. Причем более половины «спецов» были приписаны к Тогуру — он становился одним из крупных потребителей дармовой рабсилы. Колпашево как административный центр в отношении спецпереселенцев играло роль больше перевалочно-распределительной базы, чем хозяйственной единицы. В документе, помеченном всего лишь двумя неделями позже вышеприведенного, указываются совершенно иные данные: в Инкине, Пиковке и Колпашеве сосредоточено 569 «одиночек, к которым в настоящее время направляются с запада семьи», причем относительно колпашевцев оговаривается планируемая передислокация их в Кетское, Копыловку и Пиковку. Штат Колпашевской комендатуры состоял в это время из 1 коменданта, 3 помощников и 4 вахтеров.

Начиная со второй половины 1931 г. почти во всех официальных документах начинает упоминаться уже не Колпашевская, а Тогурская комендатура. В одном из них это даже оговаривается: «Тогурская (бывшая Колпашевская) комендатура — по нижнему течению р. Кеть и по обоим берегам р. Обь, поселков — 12, людей — 22146. Резиденция коменданта — п. Тогур в 9-ти км от Колпашево...».

К октябрю 1931 г. общая численность спецпереселенцев в Нарымском крае достигла 215719 чел. — 48990 семей, то есть даже с учетом высочайшей смертности за год эти цифры выросли на 186133 чел. и на 42650 семей. К 1933 г. в Нарым предполагалось выслать до 1 000 000 (1 млн!!!) чел. Все это не могло не повлечь за собой реорганизации комендатур. Все они в зависимости от географического положения разбивались на 2 группы: северную и южную. Пятнадцать комендатур северной зоны, представленной территорией собственно Нарымского края, по характеру хозяйственной деятельности образовывали сельскохозяйственно-промысловые (Средне-Васюганская, Нижне-Васюганская, Парабельская, Шерстобитовская, Кетская, Кулайская, Александро-Ваховская, Тогурская, Могочинская, Ново-Кусковская) и сельскохозяйственные (Кето-Чулымская, Парбигская, Тоинская, Галкинская, Шегарская). Тогурская комендатура, как и другие «сельскохозяйственно-промысловые» подразделения, ориентировалась на развитие лесной промышленности. Сельскохозяйственное и кустарное производство регламентировалось «в пределах использования избытка рабочей силы».

К концу 1931 г. в документах начинается разноголосица: упоминается то Тогурская комендатура, то Колпашевская. Так, в постановлении СНК СССР от 28 декабря 1931 г. за подписью его зам. председателя В. Куйбышева «О хозяйственном устройстве спецпереселенцев в Нарымском крае», утверждающем подготовленную чиновниками ОГПУ СНК СССР уже упомянутую чуть выше дислокацию северных и южных комендатур Сиблага, указывается «Колпашевская». Это же название фигурирует в выписке Сибкрайисполкома от 8 января 1932 г. Но другие письменные источники, например вся официальная документация санитарной службы края и Сиблага, помеченная почти теми же числами, содержит название «Тогурская комендатура». Плановые задания на 1931 —1932 гг. были спущены тоже именно на Тогурскую комендатуру.

Очевидно, к весне 1932 г. произошла еще одна реорганизация — с этого времени отмеченное противоречие в делопроизводстве исчезло, и из официальных документов стало явствовать: Колпашевская комендатура, насчитывая 35 населенных пунктов с 25068 спецперессленцами, входила в число районных комендатур Сиблага ОГПУ и подразделялась на 2 участковые комендатуры — Тогурскую и Кетскую. К Тогурской комендатуре относились, помимо самого Тогура, Колпашево, Северный городок (между Тогуром и Колпашево), Чугунка, Жигалово, 1-я и 2-я Маракса, Новоселово, Курья, Пиковка, Ломовск, Березовка, Осиновка, Первомайск и более мелкие населенные пункты. Количество проживавших в них «спецов» постоянно колебалось. Можно привести несколько цифр: 29 сентября 1931 г. 19344 чел., 1 марта 1932 г. — 16367 чел.; 1 мая 1932 г. — 17840 чел.; 20 мая 1932 г. — 17832 чел.; 1 января 1933 г. — 15992 чел. Тенденцию к постоянному снижению этих показателей можно объяснить двумя; основными причинами: высокой смертностью (особенно детской) и переводом бесправного «контингента рабсилы» за пределы комендатуры. Так, в 1932 г. в тогурских спецпереселенческих поселках умерло 840 чел., и 1008 чел. было переведено на работу в Сахаротрест. Однако по численности обитателей (вряд ли здесь будет уместно слово «жители») Тогурская комендатура постоянно входила в пятерку наиболее крупных комендатур северной зоны Сиблага.

Официальная статистика тех лет, даже проходя под грифом «Совершенно  секретно», вряд ли могла быть объективной. Уже поверхностного взгляда на документы достаточно, чтобы увидеть неприкрытое желание местной власти (как советско-партийной, так и «наркомвнуделовской») подать наверх приукрашенную информацию, скрыть невозможность, нежелание или неумение организовать хотя бы элементарные условия для  работы и быта, затенить весь ад спецпереселенческих поселков. При сопоставлении же этих шедевров делопроизводства с воспоминаниями уцелевших «спецов» видится уже не только цинизм и трусливая подлость авторов, а нечто большее — доведенное до абсолюта равнодушие механизма. На р. Кёнгс мой отец, сам еще мальчишка, хоронил умерших от голода сестру и брата;  на р. Пиковке мою мать кормили замешанным на мучной болтушке березовым гнильем, а сытый чиновник в галифе в «Информационном докладе о мероприятиях по сельскохозяйственному обслуживанию спецпереселенцев на 5 апреля 1932 г.» писал о наличии в Тогурской комендатуре 1190 лошадей и 349 голов крупного рогатого скота. Этот же или подобный ему писака в перерывах между занятиями по политграмоте состряпал «Таблицу по жилстроительству спецпереселенцев», где недрогнувшей рукой отметил, что к марту 1932 г. Запсиблестрест построил в Тогурской комендатуре для сосланных «кулаков» 1124 дома, где в 1830 комнатах «блаженствуют» 3694 чел. (по 2 чел. в комнате — идиллия!). Есть, правда, трудности — 400 семей размещены в 39 бараках и энное число (забыл? побоялся? — не указал) в 88 землянках, — но трудности эти, конечно же, «временные». А в это время весеннее солнце выплавляло из нарымского снега сотни законечевших трупов тех, кто в наспех вырытых с осени ямах-землянках не смог пережить зимы.

Слышал Тогур не только стоны людей, умирающих от голода и холода, но и хрипы расстреливаемых. В печати известны воспоминания старожилов о массовых расстрелах зимой 1929/30 г. между Тогуром и Колпашево. Убитых даже не хоронили, а лишь сваливали в кусты и закидывали ветками. Возможно, наряду с печально известным Колпашевским яром откроется когда-то и Тогурский.

Трудно переоценить роль спецпереселенцев в промышленном становлении Тогура. Для начала 2 цифры: 26040 — столько человек коренного населения (остяков, кержаков, чалдонов) проживало в Колпашевской районе 1 ноября 1931 г.; 32027 — столько обитателей спецпереселенческих поселков зарегистрировано в Кол­пашевской районной комендатуре 20 мая 1932 г. Кроме красноречивости этих количественных показателей немаловажно и то соображение, что старожилы были привержены традиционным формам хозяйствования: охоте, рыболовству, сельскохозяйственным и ремесленным производствам. Всю тяжесть тогурской «индустриализации» вынесли на своем хребте именно спецпереселенцы — бесправные и нищие. От них пошел отсчет рабочего стажа Тогура. Начало строительства весной 1932 г. Кетского лесозавода было вызвано необходимостью переработки древесины, вдруг хлынувшей из кетской тайги, где голодные и изможденные вчерашние крестьяне за горсть муки по 12—15 часов не выпускали из закоченевших пальцев топора или лучковой пилы. Два других тогурских промышленных предприятия — Кетская сплавная контора и СУ-23 — это отпочковавшиеся в свое время дочерние подразделения лесозавода, и оба они также зародились на бесправии и рабском труде «спецов». Именно их слезами, кровью и жизнями оплачен статус «рабочего поселка», полученный селом Тогур 19 сентября 1939 г.

Выдернуть человека из родового гнезда, лишить его кровнородственных и социальных связей, чудовищными репрессиями и голодом подавить даже малейшую мысль о сопротивлении — это лишь часть программы творцов нового общества на планете, сформулированной в поэтической апологетике «разрушением до основания». Следующим этапом должна была стать постройка «нашего нового мира». И в этом деле осколкам старого мира — «кулакам» — отводилась вполне определенная роль: они должны были послужить удобрением для прорастания новых побегов, «ростков социализма». Государство, колхозы, ленивые и алчные односельчане отняли все, что своим трудом и умом спепереселенец нажил на своей бывшей родине. У него остались только руки и голова. Теперь, в нарымских болотах, государство востребовало и их, они тоже перестали принадлежать человеку.

Есть данные, что с 1926 по 1939 г. из европейских районов СССР на Урал, в Сибирь и на Дальний Восток переехало более 3 млн чел., что равносильно переселению всего населения современной Ирландии в Алжир или всех ливанцев в окрестности Ленинграда. Подавляющая часть этих людей осваивала новые места не по своей воле. Если добавить к этому подконвойные миграции внутри Сибири, например с Алтая в Нарымский край, то указанное число перемещенных лиц значительно возрастет. Такой наплыв людей требовал большой и слаженной работы по их размещению, снабжению, санитарному обслуживанию и трудоустройству. Однако власти и в центре, и на местах оказались неготовыми и неспособными к такой работе. Справлялась со своими обязанностями только отлаженная машина Сиблага. Но и функции ее оказались наиболее простыми: перевезти людей и организовать охрану. Вся тяжесть остальной работы ложилась на советско-партийные органы, которые, как следует из официального делопроизводства того времени, были неспособны заниматься столь масштабными вопросами. Есть много любопытных документов, свидетельствующих, как сиблаговские, советские и партийные бюрократы препирались, кому именно организовывать питание спецпереселенцев, яростно жалуясь при этом «наверх» друг на друга. Лишь за единственную функцию — использование дармовой рабсилы — власти брались с удовольствием и оперативно. Например, в приложении к «Договору между Сиблагом и Запсиблестрестом на 1931 — 1934 гг.» последняя организация особо оговаривала свое обязательство «предоставить спецпереселенцам работу не позднее 5 дней со дня прибытия их на место поселения».

Согласно этому договору, в 1931 —1932 гг. ГУЛАГ ОГПУ передал для нарымских леспромхозов Запсиблестреста более 8000 семей спецпереселенцев, около 31000 чел. Для всех них основными орудиями труда стали лучковая пила и топор, единственным стимулом — горсть муки, главной целью — выжить... Достигшие этой цели до сих пор с ужасом вспоминают лесоповалы первой половины 1930-х гг. Тяжело было и позже, но та работа — на фоне только что пережитого подконвойного переезда, тотального голода, смертей родных и близких, бытового хаоса, мрачности перспектив — была самой невыносимой.

Не намного лучше оказалось и положение тех, кому выпала судьба созидать аграрный сектор социализма. Привычные к крестьянскому труду, где свобода выбора каждого ограничивалась лишь календарем да от природы полученными силушкой и сметкой, спецпереселенцы превратились теперь в нещадно эксплуатируемых рабов, бессловесно выполняющих чужую волю. Основополагающие принципы «социалистической экономики» — плановость, учет и контроль — становились стержнем нового сельскохозяйственного производства. Просчитывалось и нормировалось абсолютно все, доходя иногда до абсурда. Вот, к примеру, несколько данных по Тогурской комендатуре, насчитывающей в 1931 г. 4304 семьи с 19344 едоками. На 1931/32 хозяйственный год ей отпускалось 1049304 руб. капитальных вложений — это четвертый показатель среди 15 комендатур север­ной зоны Сиблага. «Спецам» тогурских окрестий предписывалось засеять 76 га озимых и 2582 га весной (916 га — овсом, 774 га — картофелем, 345 га — ячменем, 258 га — льном, 246 га — овощами, 43 га — коноплей). Определено было, что работоспособно 55% едоков, это 10639 чел. На самый трудный участок — раскорчевку — вменялось распределить 80% работающих — 8510 чел. И за 12 дней при ежедневной норме на 1 человека в 250 кв. м (!!!) должно было быть раскорчевано 2550 га леса. Пусть эти сухие арифметические выкладки не покажутся скучными. За ними — слезы, боль, пот, смерти... Абстрактные расчеты превращались в закон, цифры становились убийцами. Что значит для женщины ежедневно раскорчевывать 250 кв. м сибирской тайги?! Или вскапывать лопатой 10 соток земли, что превышает нынешние производственные нормы в 20 раз?! Или за 6 дней вручную выкосить 1 га и перенести сено на усадьбу?! И при этом никакие обстоятельства — непогода, болезни, голод, наличие детей — в расчет не принимались. Была только Ее Величество Норма. И сидела она на непоколебимом троне — продпайке. Малейшее невыполнение нормы вело к снятию с довольствия или снижению его размеров. А это уже превращало в реальность угрозу голодной смерти и самого работника, и его детей. Были и другие формы принуждения: карцер, уголовное наказание и др. Все это заставляло людей работать не за совесть, а за страх, забывать о времени и усталости. Мой отец, мальчишкой батрачивший на колхозной пашне, рассказывал, что обессиленные лошади иногда из могли тронуться с места. Однажды он, голодный и обозленный, исчерпал все способы принуждения (от уговоров до кнута) и, страшась не выполнить норму, в исступлении бросился кусать лошадей за уши — только после этого они сдвинулись с места.

Кроме лесного и сельского хозяйства спецпереселенцам приходилось выполнять массу другой работы: строить дома и дороги, мосты и колодцы, осушать болота, ладить сельскохозяйственный инвентарь...

Будучи монопольным рабовладельцем, Сиблаг системой договоров с хозорганизациями распределял «контингент рабсилы» на огромных сибирских площадях, невзирая на неэффективность постоянных передислокаций, семейное положение, желание, квалификацию или опыт спецпереселенца Люди тасовались подобно колоде карт, и никто не мог знать, где завтра окажется. Так, летом 1932 г. из 17840 чел., приписанных к Тогурской комендатуре, 1008 чел. были отправлены в Сахаротрест, 12407 чел. — в сельскохозяйственные и кустарные артели, 3297 чел. — в лестрест. Из соседних комендатур людей забирали рыбтрест, Сибзолото, Кузнецкстрой, Кузбассуголь...

Напрашивается вопрос: было ли эффективным использование труда спецпереселенцев? Что дало это великое переселение Нарымскому краю? В полной мере на него вряд ли сейчас кто-то ответит. Еще недавно такой вопрос даже не ставился, и поэтому ответы - дело будущего. Однако есть, на мой взгляд, вещи очевидные, проверенные историей и экономикой многократно. Одна из таких аксиом — неэффективность применения рабского труда, т.е. «труда, основанного; на внеэкономических методах принуждения», как говорят ученые. На первый взгляд это кажется неверным. Как же так? Сотни тысяч людей трудятся по сути дела бесплатно от зари до зари, и от такой работы нет проку? Да, это действительно так. Рабский труд развращает и работодателей, и исполнителей. Первые перестают быть организаторами («Зачем суетиться и думать? Народа много — и так сделают...»), вторые уже не задумываются о результатах труда («Зачем вкалывать до седьмого пота? Все равно лучше жить не стану...»). Нужно было немало «потрудиться» над душой русского крестьянина, чтоб он от трудолюбия перешел к глубокому равнодушию в своей работе. Первым «уроком» были грабеж и высылка, когда результаты труда и человек, их достигший, были отделены друг от друга. Вторым «уроком» было наплевательское отношение к труду «спецов» в ссылке, их постоянные и ненужные передвижки. Отсутствие стабильности вело к осознанию бесполезности труда. Люди едва успевали обустроиться, как их вновь срывали с места. Бросалось отстроенное жилье, административные постройки, пашни — все, что было создано непомерным трудом умирающих от голода людей.

Конечно, полностью бесплодной адову работу спецпереселенцев признать нельзя. К примеру, лесная промышленность Тогура и Нарымского края в целом зародилась и укреплялась именно их трудом. Но не слишком ли дорога цена? Труд свободных людей смог бы поднять и обустроить край эффективнее, быстрее, дешевле. И без той невероятной плотности могил, которой сибирская земля отличается от любой другой земли в России.

Да и как же этим могилам было не появиться? При высылке отнималось буквально все: женщины и мужчины, старики и дети отправлялись в неизвестность голодными и раздетыми. Встретивший их в 1932 г. И. Эренбург писал: «Я увидел эшелоны спецпереселенцев... они походили на погорельцев».

Первая проблема, вставшая перед «спецами» еще в дороге и захлестнувшая по прибытии на место, была проблема питания. Хотя, если опираться на некоторые архивные документы, ее быть не могло. Так «Контрольные цифры по спецпереселенческому сектору Сиблага на 1932 год» регламентируют продовольственные нормы следующим образом: каждый трудоспособный «спец» должен был получать в течение года 150 кг картофеля, 120 кг овощей, 15 кг крупы, 206 кг муки (17,2 кг в месяц). Заметим, что средняя норма потребления жителя Кетской волости в XIX в. составляла 21 пуд (344 кг) в год. Нетрудоспособный член спецпереселенческой семьи имел право на 82 кг муки в год —6,8 кг в месяц. Последняя, чуть заниженная цифра — 6 кг муки — подтверждается и отчетами 1931 г. краевого отдела здравоохранения в Наркомздрав. В другом документе 1932 г. — «Протоколе совещания при Сиблаге ОГПУ по вопросу о дополнительном детском питании в комендатурах» — приведены месячные нормы детпайка: 5 кг муки, 1,5 кг крупы, 0,5 кг риса, 1,5 кг мяса, 0,4 кг жиров животных, 0,1 кг масла растительного, 1 кг сахара... Все эти цифры убеждают нас если уж не в сытной, то, по крайней мере, в довольно терпимой жизни спецпереселенцев.

Однако другие источники, не говоря уж о воспоминаниях выживших, рисуют иную картину. Многочисленные жалобы репрессированных и материалы проверок леспромхозов органами Сиблага убедительно показывают, что нигде местное начальство вышеприведенных норм продпайка не придерживалось. «Снабжение спецпереселенцев... до сего времени проводится чрезвычайно скверно... Запасов продовольствия по плотбищам и на поселках... имеется не более, как на 2—7 дней», — говорится в докладной записке Запсиблеспрома от 22 февраля 1932 г.

Но даже урезанную «пайку» (как до сих пор произносят тогурские «спецы») получить было не так-то просто. Во-первых, необходимо было строгое выполнение объемов работ, размеры которых часто были за пределами здравого рассудка. Впрочем, «снятие с пайка» в качестве наказания как комендантами, так и леспромхозовскими шестерками практиковалось очень часто, и не только за нарушение норм выработки. Во- вторых, продовольствие не являлось натуральной оплатой за труд и должно было выкупаться. Однако отсутствовал посредник этой операции — деньги. Есть тысячи зарегистрированных фактов, что даже заработанные адским трудом гроши леспромхоз не спешил отдавать спецпереселенцу. Зачастую выплата зарплаты задерживалась на 5—10 месяцев, отсутствовал должный контроль за выработкой и ее денежной компенсацией. Это привело, например, к тому, что в 1932 г. из выделенных 11300 детских продпайков большая часть выкуплена не была, хотя в это время от голода вымерло (вчитайтесь! вдумайтесь!) 43,4% детей — 8326 чел. Осложняла получение продпайка и необходимость идти за ним в комендатуру — это при нарымских-то cyгробах, половодьях, осенних распутицах... При тех строгостях к рабочему времени... Были и другие причины, делающие получение пайка проблематичным.

Поначалу какое-то время «спецы» обменивали на продукты то немногое, что удалось утаить от бдительного ока ОГПУ и привезти с родины. Именно тогда тогурские чалдоны сложили одновременно и грустную, и издевательскую частушку:

Кулаки вы кулаки,

Спецпереселенцы,

На капустные листы

Меняли полотенца!

Но «полотенца» быстро кончились, а капустными листами долго сыт не будешь. И вот тогда началось самое страшное в истории нарымских «спецов» — голод. Один из документов, датированный 25 марта 1932 г., характеризует ситуацию следующим образом: «По Сиблестресту: невыдача зарплаты спецпереселенцам... отсутствие снабжения членов семей спецпереселенцев... реальная угроза голодовки (Кето-Чулым). Полное отсутствие продовольствия, нет реального завоза (Могочино). Полное отсутствие хлеба... (Кривошеино), побеги на почве голодовки, невыдача зарплаты (Ново-Кусково, Колпашево, Кулайская комендатура)... Отсутствие вообще какого-либо продовольствия (п. Ергай, Могочино)». Будущий нарком внутренних дел небезызвестный Ягода, ходивший в 1932 г. в чине зам. председателя ОГПУ, «совершенно секретно» и «особо срочно» доносил в ЦКК РКИ: «...Во многих леспромхозах продовольствие на складах совершенно отсутствует. В нескольких ЛПХ спецпереселенцам в качестве продуктов питания выдается овес и отруби. В своем большинстве спецпереселенцы... попросту голодают. В ряде ЛПХ спецпереселепцы едят коренья и дикорастущие травы, что вызывает отравления...» Простое сопоставление цифр —- 6 кг и 31 день — показывает абсурдность нормы продпайка. Как можно прожить на 193 г муки в сутки?! А если паек урезали или не дали вовсе... А немилосердная работа на морозе... Что оставалось — нищенство? Но оно считалось уголовным преступлением и соответственно каралось. Да и не слишком-то жаловали чалдоны «спецов», сами, к тому же, далеко не сытые. Собирательство? Но в августе 1932 г. был введен закон о «пяти колосках», устанавливавший смертную казнь «за хищение колхозной собственности». За 5 мес. в стране по нему было осуждено 54645 чел., из них 2110 — к расстрелу (в том числе — голодные дети). Амнистия на осужденных по этому закону не рас­пространялась. Известный русский поэт Н. А. Клюев в письме от 12 июня 1934 г. писал: «Поселок Колпашев — это бугор глины, усеянный почерневшими от бед и непогодий избами, дотуга набитых ссыльными. Есть нечего, продуктов нет... все одинаково рыщут, как волки, в погоне за жраньем... Скажу одно: «Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве!» Оставалось одно — хотя бы притупить ощущение голода, достичь чувства пусть мнимого, но насыщения. Для этого к муке подмешивались различные суррогаты. Мои родители и родственники рассказывали об этом так: «Если летом в муку можно было подмешивать траву, в первую очередь лебеду, то зимой было совсем худо. Пробовали пилить березу и в муку подмешивать опилки, но начали мучаться животами, и это дело бросили. Потом придумали подмешивать в муку березовые гнилушки: искали в лесу пень, крошили его, сушили, провеивали и сыпали в муку.» Об этом же информировал 22 июня 1932 г. зам. зав. крайздравом Гришкевич. В других случаях с целью экономии муки делали из нее болтушку, а не выпечку.

Голод заставлял людей работать в любом состоянии. «Чтобы не лишиться производственного пайка беременные женщины вынуждены продолжать тяжелую работу вплоть до наступления родов. Заболевшие также продолжают работать до последней возможности...», — писали 1 октября 1931 г. в Москву чиновники из крайздрава. Истощение, длительное недоедание приводили к необратимым процессам в организме, и даже когда в дело вмешивалась медицина, часто уже ничего нельзя было изменить: «Лечению в больницах такие больные не поддаются. Самое осторожное диетическое питание таких больных в больницах ведет к повышению темпе­ратуры, которая доходит до 39—40°, и, пробыв в ле­чебном учреждении 1 —1½ дня,  они умирают... таких больных по Парабельской и Кетской комендатурам довольно значительное количество».

Разрушительные изменения происходили не только в организме, но и в сознании измученных голодом людей. Это сразу подметил И. А. Клюев: «...Все чужие друг другу и даже, и чаще всего, враждебные, все в поисках жранья, которого нет... Рубище, ужасающие видения страдания и смерти человеческой здесь никого не трогают. Все это — дело бытовое и слишком обычное... Но больше всего пугают меня люди, какие-то полу-псы, люто голодные, безблагодатные и сумасшедшие от несчастий...». Ученые выделяют у голодающих два очень сильных фактора в психике: потерю чувств (исчезновение брезгливости, безразличие) и сужение сферы их воли. Рушатся все приобретенные за сотни тысяч лет человеческой истории моральные барьеры, исчезают законы этики... Все отступает перед самым сильным животным инстинктом - ВЫЖИТЬ во что бы то ни стало!!! Во время разговоров с участниками спецпереселенческой драмы тема каннибализма (людоедства) возникала не раз. Многие и в разных местах слышали о таких фактах, но со свидетелями мне встречаться не приходилось. Молчат пока и архивы — те, что открыты. Это и немудрено. Известно, что на Украине, где в эти годы также свирепствовал жесточайший голод, органам ОГПУ и прокуратуры был разослан циркуляр, требующий передачу дел о каннибализме из судов в органы госбезопасности. Вполне возможно, что сведения о голодном людоедстве в Нарыме тоже хранятся в архивах КГБ, которые все так же недоступны. Однако одно сообщение об этих страшных событиях все же обнаружилось — это рапорт коменданта Улу-Юльского поселка И. К. Ткачука коменданту Ново-Кусковской комендатуры Костылеву. Вот его заключительная часть: «...Таким образом,  на поселке продуктов нет, лошадей нет, спецодежды для рабочих нет. Спецпереселенцы обносились одеждой, на работу многие с наступлением холодов не выходят, сидят по избам босые, не то разбегаются по кладбищам в поисках питания и одежды....».

Точное число жертв голодомора в России начала 1930-х гг. до сих пор неизвестно — архивы на замках. Ученые называют цифры от 1 до 4 млн (это не считая потерь от голода на Украине — ок. 7 млн чел.). Сколько среди них тогурчан?

Помимо своих прямых ужасных последствий голод страшен еще и своей селекционной работой. Ведь умирали не только слабые телом и духом, но и сильные душой. Быстрее других уходили из жизни те, кто был добр, кто не мог вырвать куска у соседа, кто отдавал последние крохи ребенку .. Голод внес свою существенную лепту в утрату моральных традиций, нравственности, духовности — чем всегда славен был русский характер.

Однако если судить строго формально, то именно от голода умерло не так много людей. Он лишь провоцировал множество болезней, прежде всего — инфекционных. Они-то и были причиной смерти. Возбудители этих болезней незримо присутствуют рядом с человеком всегда, но если на их активное воздействие сытый, а значит и физически Крепкий организм, реагирует лишь насморком и повышением температуры, то обессиленный недоеданием — почти неизбежной смертью. История нарымского спецпереселения еще раз подтвердила это грустное правило. Голод, если бы он не усугублялся иными неблагоприятными для организма причинами, не имел бы столь огромных размеров и столь страшных последствий. Каковы же эти причины?

Прежде всего — условия проживания. Для неакклиматизированных выходцев с Алтая и из Европейской России нарымские условия были не просто агрессивны, а смертельно агрессивны. Неприспособленность к низким температурам зимой, жаре и высокой влажности летом, отсутствие теплой одежды требовали надежного и теплого жилища. Со временем, в 1933—1934 гг., эта проблема притупилась — ранее сосланные хоть частично, но успевали подготовить жилой фонд к приезду «спецов нового поколения». Но вот первым жертвам коллективизации пришлось туго. Их жилища в секретной докладной записке Запсиблеспрома № 048/С от 22 февраля 1932 г. описаны так: «Дома, переданные в эксплуатацию, построены из сырого леса, некоторые без крыш... со стен и потолка льет... Глинобитные печи не в состоянии обсушить и дать достаточное количество тепла. Спецпереселенцы вынуждены из-за недостатка железных печей переносить их... из одного дома в другой, а некоторые за неимением совершенно печей жгут дрова на полу на песке или на листе железа...

В помещениях спецпереселенцев нет ни столов, ни табуреток, в некоторых домах имеются нары... Во всех поселках огромная скученность: в одной квартире живут 2—3—4 семьи с количеством 12—15—20 чел...

В некоторых домах печи топятся по-черному... Семьи размещены в летнего типа бараках. Женщины не отделены от мужчин. Во всех бараках устроены семейные нары, где каждая семья спит вместе... В бараках сырость, со стен льет, а в пазах между бревен внутри помещения намерзает лед...

Много семей спецпереселенцев размещено в деревнях у крестьян, а есть часть размещена в землянках —- в Нарымском ЛПХ 30%, в Колпашевском ЛПХ 25%. В землянках стены, пол земляные, потолок закрыт досками или горбылями и засыпан землей, света очень мало, дверь служит и окном, и дверыо, некоторые землянки из-за ветхости обваливаются (Колпашево, Нарым, Зырянка). Общее состояние строительства и обеспечение спецпереселенцев необходимым, минимальным количеством жилой площади и коммунальными постройками крайне недостаточно...».

Впрочем, официальные данные выглядели вполне благопристойно. Например, 1 марта того же 1932 г. приписанные к Тогурской комендатуре «спецы» (3814 семей, 16367 чел.) имели: 1124 дома с 1830 комнатами (3694 чел.), 39 бараков (400 семей), 88 землянок. Непонятно лишь, почему после такой благолепной статистики крайздрав почти в то же время в своем секретном докладе в Москву сделал категорический вывод: «Такая острота в жилищном фонде не могла не отразиться на заболеваемости спецпереселенцев и послужила одной из основных причин появления и развития заразных заболеваний». Шалаши, бараки и землянки, оспой покрывшие лицо Нарымской земли, на многие годы стали жилищем вчерашних хозяев алтайских пятистенков, и крестовиков. В них жили, рожали, умирали — и переход из земляной обители в земляную могилу для многих оказался очень близким и быстрым. Но оспа тем и коварна, что оставляет свою печать навсегда — тогурские окрестья (Пиковка, Дунаевка, Ломовка) до сих пор обезображены затянувшимися, но не исчезнувшими земляночными ямами, свидетелями и памятниками страшных времен.

Другой причиной распространения инфекционных, преимущественно желудочно-кишечных заболеваний стало отсутствие какого-либо медико-санитарного контроля за ассенизацией и водоснабжением. До колодцев ли и выгребных ям было людям, жизнью платившим за каждый день пребывания в голодном и холодном Нарыме?! Вновь обратимся к докладу местных чиновников от здравоохранения в Наркомздрав от 1 октября 1931 г.: «Снабжение водой спецпереселенцев... происходит, главным образом, из естественных водоемов... становятся понятными причины распространения массовых желудочно-кишечных заболеваний... Крайне антисанитарное состояние. Общественные уборные, выгребные и помойные ямы отсутствуют; спецпереселенцы отправляют естественные потребности, выливают помои, выбрасывают мусор здесь же вблизи шалашей. Вся эта грязь и мусор во время дождей уносятся в мимо текущие реки, частично просачиваются в землю и служат источником для развития заразных болезней».

Голод, отсутствие нормального жилья, антисанитария обусловили вспышки инфекционных эпидемий среди спецпереселенцев. Сейчас очень трудно определить число жертв, выявить наиболее активные очаги того или иного заболевания, поскольку рассекреченные документы из архива Западно-Сибирского краевого отдела здравоохранения настолько запутаны, а зачастую и противоречивы, что не оставляют ни малейшего сомнения в лживости и тенденциозности их составителей. Однако даже эти данные — явно заниженные и приукрашенные — рисуют страшную картину разгула смерти в спецпереселенческих поселках. Так, число умерших от болезней в северных комендатурах Сиблага ОГПУ только за январь-июль 1931 г. определено в 4099 чел. К сентябрю 1932 г. в Средне-Васюганской комендатуре, как установлено комиссией ОГПУ, от болезней вымерло 25% свезенных туда спецпереселенцев. Только за июль того же года число «спецов» Колпашевской комендатуры уменьшилось «по причине смертности» на 209 чел. Основные заболевания — дизентерия, корь, скарлатина, дифтерит, малярия, оспа. Для комендатур же по р. Парабели и р. Кети главным бичом стал тиф — брюшной и сыпной. Еще 31 октября 1930 г. Запсибкрайадмуправлением «Колпашевский район объявлен неблагополучным по тифозным заболеваниям». Однако это ничего не изменило, и эпидемия тифа свирепствовала во все возрастающих масштабах. Подтвердить это можно числом заболеваний по Тогурской комендатуре:

          1—20 сент. 1931 г. — 34 чел.;

          1 сент. — 3 окт. 1931 г. — 51 чел.;

          окт. 1931 г.— 147 чел ;

    конец 1931—начало 1932 гг. — в среднем до 100 случаев сыпного тифа в месяц;

    февр. 1932 г. — 22 случая брюшного тифа и 250 сыпного — это около половины тифозных заболеваний, всего по 11 северным комендатурам за этот срок заболел 531 чел.

Нельзя не признать: полного замалчивания о распространении заболеваний среди спецпереселенцев не было. Кто теперь знает — из искреннего желания облегчить участь людей или из тупой покорности служебной инструкции — однако чиновники, пусть и искажая данные, но все же информировали Москву о положении дел, просили реальной помощи специалистами и медикаментами. Получали же почти всегда одно и то же — инструкции. Иногда дело доходило до курьезов. В марте 1932 г. в «Комиссию по борьбе с эпидзаболеваниями среди спецпереселенцев» (было и такое детище советской бюрократии) поступила информация о распространении цинги и просьба о помощи. Положение было очень серьезным, в Кетской комендатуре, например, цинготными оказалось 50% «спецов». Что же предприняла специально созданная для таких случаев комиссия? Ее председатель Львов отдал распоряжение комендантам о сборе дикого лука и черемши. «Всего» через 2 месяца вопрос был «проработан», и на свет родилась подробная «Заявка... на потребное количество черемши в соленом виде (для цинготных больных)...», где суточная норма этой самой соленой черемши на 1 чел. определялась в 50 г. Такой абсурд возможен только в нашей системе: вокруг больных людей в из­билии растет черемша, но необходимо запросить разрешение на ее сбор за тридевять земель — в столице, в самых верхах власти, аж в ОГПУ при Совете Народных Комиссаров СССР. Только там могут позволить или запретить потребление дикорастущей сибирской травы, только там могут определить, кому и сколько этой травы потребно. Будут созданы комиссии, выберутся председатели, будут организованы заседания с неизбежными регламентом и протоколами... А без этого умирающий в Сибири цинготник не имеет права протянуть руку за пучком спасительной травы.

Эпидемии и высокая смертность среди спецпереселепцев вынуждали все же власти на обеспечение хотя бы элементарных мер медицинского обслуживания. Первым шагом было принятое 5 января 1932 г. решение сформировать и отправить в северные комендатуры 3 санэпидотряда, один из которых должен был дис­лоцироваться в Колпашеве «для обслуживания Тогурской и Кетской комендатур». Однако такие кавалерийские наскоки проблемы решить не могли. Положение было настолько серьезным, что необходимость создания стационарной медицинской сети для спецпереселенцев становилась очевидной. Вот лишь несколько данных по Тогурской (Колпашевской) комендатуре, показывающих, что параллельно увеличению общего числа спецпереселенцев в Нарымском крае росло количество медобъектов и медперсонала для них:

          1 июля 1931 г. — 1 фельдшерский пункт; 3 лекпома;

   29 сентября 1931 г. — 1 больница, 3 приемных покоя; 4 врача, 7 чел. среднего медперсонала — это максимальная численность по северным комендатурам;

   1 ноября 1931 г. — 3 врача, 1 фармацевт, 2 акушера, 1 фельдшер, 5 лекпомов, 1 медсестра;

   7 февраля 1932 г. — 2 больницы на 35 коек, 1 приемный покой; 3 врача, 2 акушера, 1 фельдшер, 5 лекпомов, 1 медсестра;

   1 декабря 1932 г. — 2 больницы на 85 коек, 3 фельдшерско-акушерских пункта, 2 амбулатории, 2 заразных барака па 30 коек, 134 бани, 23 вошебойки, 2 дезокамеры; 4 врача, 18 чел. среднего медперсонала.

В архивах сохранились имена медиков, обслуживавших в 1932 г. «спецов» Тогурской комендатуры в больнице и приемном покое (сюда же относились медпункты в п. Пиковке и п. Курье). Интересно, что многие из них, в отличие от медперсонала других комендатур Нарымского края, сами были административно-ссыльными (врач Барановский, ординатор Месхе, фельдшер-акушерка Лукаш, медсестра Климова) или спецпереселенцами (лекпомы Толоконников, Черных, Скробов) со всеми высекающими из этого положения последствиями. Рядом с ними работали вольнонаемные: акушерки Шурмер и Петрова, лекпомы Воротников и Антипов.

Но что можно было сделать этими силами, если в 1931 —1932 гг. в Тогурской (Колпашевской) комендатуре насчитывалось от 12 до 35 разбросанных на значительном расстоянии друг от друга поселков? Что мог предпринять 1 фельдшер на 6000 «спецов» Жигалова, 1-й и 2-й Мараксы, Новоселова? Какую помощь мог оказать единственный фельдшерский пункт на 10 000 узников пиковских спецпоселков? Если же учесть еще почти полное отсутствие лекарств и медоборудования, то становится совершенно очевидной абсолютное отсутствие помощи спецпереселенцам — голодным, нещадно эксплуатируемым, лишенным нормальных условий существования — со стороны государственных органов здравоохранения. И чего здесь больше — беспомощности ли властен, их равнодушия, жестокой ли расчетливости творцов нового общества, «ликвидирующих кулачество как класс», — сказать трудно.

Существует расхожее мнение, что об уровне гуманности общества судят по отношению в нем к старикам и детям. Налет банальности не должен скрывать глубокой истины сего суждения, и взгляд на процесс спецпереселения через призму именно этой истины высвечивает всю непередаваемую трагедию Тогура 1930-х.

Любой социальный катаклизм — а ссылка и последовавший за ней голод были не меньшим испытанием, чем война, — наиболее губителен для детей. Во-первых, их неустоявшаяся психика, лишенная щита знаний, привычек и жизненного опыта взрослого человека, открыта любому внешнему воздействию и реагирует на него намного сильнее. Каждая несправедливость, обида, боль за ближнего травмируют ребенка моментально и глубоко, часто оставляя душевную рану на всю жизнь. Не потому ли о кошмарах ссылки красочнее и эмоциональнее, со слезами горечи и обиды вспоминают именно те, кто пережил ее ребенком или подростком? Вторая причина трагического положения детей спецпереселенцев обусловливалась уже чисто физическими особенностями молодого организма, требующего более рационального и калорийного питания. Голод, трудно переносимый и взрослым человеком, для ребенка становился невыносимой пыткой.

Начинались эти мытарства с «раскулачивания» и дороги. Экстренное, иногда в течение нескольких часов, выселение из родного дома, директивы и самоуправство «энкавэдэшников» не позволяли собрать в дорогу хоть сколько-нибудь значительных запасов одежды и продовольствия. Положение усугублялось еще и тем, что многие мужчины — мужья и отцы — были отделены: они высылались либо раньше, либо позже своей семьи. Женщины, в большинстве своем воспитанные в патриархальной традиции крестьянской среды, то есть привыкшие в сложные периоды жизни опираться на авторитет, мнение и решение отца или мужа, отправлялись навстречу неизвестности с кучей ребятишек и без надежной мужской опоры. Первыми жертвами стали дети. Так, о работе медпункта на железнодорожной станции Томск-1 — перевалочной базе спецпереселенцев — зав. Томским окружным отделом народного здравоохранения Ширшов 14 апреля 1930 г. докладывал: «За время... с 3 марта по 7 апреля через пункт прошло около 15 000 человек, в том числе детей до 16- летнего возраста до 60%... Умерло из числа отправленных в больницы — 4 и доставлено на пункт умерших в пути 4, все дети в возрасте от 3 месяцев до 9 лет... По поступившим сведениям с мест пунктами выявлено... смертельных случаев 30, из них 28 детей, гл. обр. грудного возраста.. (Причина смерти детей — острые интериты и несколько случаев удушения от чрезмерного укутывания от холода...)...». Последняя фраза этого документа вобрала в себя все: и ужасные условия переезда, и нечеловеческие усилия матерей спасти своих  детей, и их невообразимое горе... Через 9 дней, 23 апреля 1930 г., под грифом «секретно» появился еще один отчет о медпункте на станции Томск-I, где указывалось:  «Количество смертных случаев 38 (2 взрослых и 361 детей)». Ничего не изменилось и через полгода: «В бараках лагеря «Томск-I» в ночь на 18/XII умерло 14 детей...».

С прибытием на место детские муки не заканчивались. Начинался голод. И здесь тоже первыми умирали  дети, составлявшие половину или большую часть населения спецпоселков. Так, на 1 декабря 1932 г. в 35 поселках Колпашевской комендатуры насчитывалось 25068 чел., из них 9634 чел. (38%) — дети до 12 лет,  3381 чел. (13%) — подростки 12—16 лет. Так называемый детпаек, выдаваемый не везде и не всегда, не мог обеспечить им не только нормального, но даже полуголодного существования. Из информации крайздрава от 22 июля 1932 г.: «В отношении состояния детского питания и состояния самих детей, то оно является в некоторых комендатурах, как например в Кетской,  очень тяжелым, дети в детдомах (сироты), а также в семьях крайне истощены. Выражение лиц у 5-6-7-летних детей крайне апатичное, эти дети выглядят старичками, они мало подвижны, стремление к детским играм отсутствует...» Мой отец рассказывал, что любимой игрой детства была игра «в хлебушек». Садились в рядок и кто-то один, поводя ребром правой ладони по раскрытой левой, начинал «делить» и «раздавать» воображаемый «хлебушек»: «Это — тяте. Это — матушке. Это — братке...». Делили не день, не месяц — долго... Так долго, что его сестренка, уже говорившая, так и отошла в мир иной с мольбой дать ей хлебушка. Два брата, говорить еще не научившиеся, умерли молча. Дистрофия и голодомор — вот удел многих детей в стране строящегося социализма, в стране, где среди многих был популярным и лозунг «Сын за отца не ответчик!». За несуществующую вину отцов отвечали и сыновья — отвечали искореженными судьбами, здоровьем и самым дорогим — жизнями. За 9 месяцев 1931 г. в северных комендатурах Сиблага умерло 4099 чел., из них 3133 — дети. В Тогурской комендатуре детей до 6-летнего возраста в январе 1932 г.умерло 33, в феврале — 20, в июне — 25. В июле 1930 г. начальник комендантского отдела СКАУ Конопелько докладывал: «По сообщению Ягыл-Ягского (р. Васюган) переселенческого фельдшерского участка, идет полное вымирание детей от 2 месяцев до 7 лет ввиду недостатка питания... Повсюду массовое заболевание и смертность детей от кори, скарлатины и недоедания... Отношение органов здравоохранения инертное». Не «инертным» было лишь отношение органов надзора. Эта адова машина работала бесперебойно. Разорив, лишив крова и пищи, отняв все, вплоть до надежды, она теперь скрупулезно подсчитывала результат своей работы — человеческие жизни. И на свет божий появлялась «отчетность»: «...29. VIII. 1932...

I. Естественный прирост населения среди спецпереселенцев представляет величину отрицательную: а) на 191545 чел. на 1.1.32. по северным комендатурам родилось 1250, или 6,5%, умерло 8326, или 43,4%, естественный прирост — (минус) 36,9%...

2. Чрезвычайно высокой является детская смертность...

3. Наибольшая смертность среди детского возраста падает на возраст до 1 года, по мере увеличения возраста смертность уменьшается (до 1 года — 14%, от 1 до 3 лет — 3,9%, от 4 до 9 лет — 2,2%)».

Завидная отточенность формулировок, тщательность подсчетов цифр и процентов... Словно речь идет о пудах или шестеренках, а не о жизни детей. Все эти документы красноречиво свидетельствуют: детская смертность в спецпоселках значительно превышала потери взрослого населения, не говоря уже о том, что она была несравнимо выше общей детской смертности по Нарымскому краю.

Не лучше, если не хуже, было положение тех детей, кто выжил, но в круговерти смертей потерял своих родителей. Кого-то подобрали родственники, знакомые, просто добрые люди. Но таких случаев было немного — до чужих ли детей, коль свои умирают от голода? На долю сирот оставалось лишь бродяжничество, нищенство, голодные кражи. Тогурский старожил В. И. Кузнецов вспоминал, что в 1930-х гг. в окрестных лесах скрывались голодные беспризорные подростки, воровавшие для пропитания скот и овощи местных жителей. Со стороны последних это не могло не вызвать ответных мер. В Колпашеве было даже заседание выездного суда по обвинению группы старожилов в выслеживании и преднамеренном убийстве беспризорников. Двое были расстреляны, остальные осуждены на длительные сроки заключения. Зная судопроизводство того времени, можно предположить фабрикацию дела, хотя и варварский факт «охоты» на детей оспаривать тоже трудно.

Власти вынуждены были каким-то образом решать созданную ими же самими проблему. В 1931 г. «для приема детей-сирот спецпереселенцев до 4-летнего возраста» открыли детский дом в г. Томске. Спешно начали организовываться они и в комендатурах: в д. Новикове на р. Парабели, в д. Мысовая на р. Шудельке, в д. Боровой, в с. Тогур... Очевидно, именно к такой модели коммунизма и стремились творцы нового общества: общая похлебка, одинаковые штаны, одни и те же книги и мысли, долг перед государством, а не перед родителями... В те годы уже цитированный на этих страницах В. А. Величко осчастливил мир поэтическим «шедевром» с программой нового поколения:

«Верили дедам, верили предкам,

Шли слепо, вперед не глядя, —

Проклятая собственность к гробу вела!...

И молодежь сбросила путы наследья,

Оставила старый, ненужный уклад,

Взялась за задачу, чуждую в детстве,      

 Всю жизнь перестроить на ленинский лад».

Полной чашей пришлось хлебнуть детям «спецов» не только физических страданий, но и моральных унижений. Лозунг нарымских школ начала 1930-х «Детям кулаков не место в советской школе!» заставил сжаться от боли не одно ребячье сердчишко. Сколько было слез, когда впервые пришедшего в школу малыша даже не пускали на порог! И поэтому неудивительно, что сегодня «в стране всеобщей грамотности» многие пожилые тогурчане лишь с трудом могут нацарапать свою фамилию. Позже дети из спецпоселков допускались в школу, но клеймо «сына кулака» делало их изгоями: им не разрешалось вступать в пионерскую организацию, участвовать в кружках, художественной самодеятельности, они лишались бесплатных обедов, вводимых в некоторых школах для детей «правовых граждан».

Ребенок приходит в мир, чтобы украсить его делами, продолжить род, фамилию, поддержать родителей в их старческой немощи. Детям же «спецов» выпала иная судьба — стать подопытными кроликами в мировом коммунистическом эксперименте. В соответствии с программой, часть их легла в нарымские косогоры — вместе с родителями они подлежали ликвидации как «класс кулачества». Другие были обречены на сиротство, детдома, многолетнее промывание мозгов — из них готовили «новую историческую общность — советский народ». Однако эксперимент, стоивший так дорого, провалился. С огромными потерями, но «дети кулаков» дали жизнь и воспитание «внукам кулаков», а затем и «правнукам кулаков». Приглядитесь внимательнее. И если в наше ленивое и алчное время вы увидите хозяйственного, жадного до работы, непьющего, сметливого человека — одним словом «крепкого мужика» — то скорее всего он окажется потомком того, кого шесть десятков лет назад сгоняли с баржи на тогурский берег — спецпереселенца.

Когда закончилось спецпереселенческое лихолетье, кое-кто, особенно из прибалтов, украинцев, немцев, вернулся на родину. Но основная часть выживших — состарившиеся кулаки и их выросшие уже в ссылке дети — остались. Да и куда было возвращаться?.. И сегодня Тогур на добрую свою часть состоит из «спецов», построивших дома, выучивших детей и внуков, всем сердцем привязавшихся к новым местам.

Но не завершились испытания продразверсткой, коллективизацией, спецпереселением. Что же ждало Тогур дальше?

 


Copyright © 2012 «ТСОШ»